В новом выпуске своего философского проекта ведущий Алекс О'Коннор беседует с профессором философии Саймоном Кричли о природе, истории и глубоких парадоксах мистицизма. Собеседники исследуют, как внутренний экстатический опыт единения с божественным на протяжении веков балансировал между религиозной легитимностью и обвинениями в опасной ереси. Центральной темой обсуждения становится то, как средневековые мыслители, особенно женщины, трансформировали теологию и сам язык, пытаясь выразить принципиально невыразимое.
🔬 Что такое мистицизм и почему церковь его боялась 0:00
В начале беседы ведущий Алекс О'Коннор поднимает вопрос о том, обязательно ли мистицизм носит религиозный характер. Профессор философии Саймон Кричли отвечает на это отрицательно, подчеркивая, что мистицизм — это не отдельная религия, а скорее тенденция внутри неё. По мнению гостя, мистический опыт сегодня чаще ассоциируется с восприятием искусства, созерцанием природы (например, вида на море) или, как в его личном случае, с музыкой. Кричли отмечает, что за последние двести лет мистицизм стал существенно менее религиозным.
Вместе с тем исторически это явление тесно связано с религиозными традициями, где мистики, переживавшие визионерские или экстатические моменты, регулярно подвергались осуждению со стороны официальной церкви как еретики. Ведущий напоминает метафору из книги Кричли «Опыт экстаза», где мистицизм назван «огненным ядром» религии, и интересуется причинами исторического трения между этим ядром и церковными институтами.
Саймон Кричли объясняет это противоречие следующим образом:
- Одной из главных целей таких институтов, как церкви, является контроль над этим «огненным ядром».
- Церковь стремится удержать этот огонь в строго очерченных доктринальных рамках, не позволяя ему выйти из-под контроля.
- Христианство принимает догмат о том, что Бог стал человеком в Боговоплощении, но официальные иерархи не могут допустить, чтобы обычные люди ходили вокруг и утверждали, будто они божественны или являются Иисусом.
По словам профессора, многие известные мистики остались в истории именно потому, что привлекали огромные аудитории, что представляло прямую угрозу для церковной власти. В качестве примера Кричли приводит святого Франциска Ассизского, бывшего плейбоя, ставшего странствующим проповедником. Его призывы к христовой бедности и отмене частной собственности привлекли огромные массы людей, и католической церкви потребовалось от 60 до 70 лет, чтобы придумать, как безопасно инкорпорировать это популярное народное движение в свою структуру.
Кричли выделяет две основные стратегии церковных институтов при столкновении с мистиками:
- Инкорпорация (включение): Церковь предпочитает интегрировать популярных проповедников, так как они «хороши для бизнеса» и привлекают молодежь, пока их деятельность не подрывает авторитет власти. Это происходило преимущественно в Южной Европе (Италии и Испании), где позже были официально признаны Тереза Авильская и Иоанн Креста.
- Исключение: В Северной Европе строптивые мистические движения чаще подавлялись. Ярким историческим фактом является казнь Маргариты Поретанской, которую сожгли на костре в Париже в 1310 году за отказ отречься от своих взглядов на любовь, изложенных в её книге. По оценке гостя, в руках мистиков всегда находилось нечто горючее и потенциально взрывоопасное для церковных структур.
📜 Эволюция термина: от монастырской тишины до бегинок 6:54
Собеседники соглашаются, что средневековые мистики никогда сами не называли себя «мистиками» и не считали, что находятся вне мейнстримной традиции. Алекс О'Коннор называет Джулиану Нориджскую героиней книги Кричли и одной из самых известных мистиков в истории, чей труд стал первым сохранившимся англоязычным текстом, написанным женщиной. Ведущий указывает, что Джулиана категорически настаивала на полном соответствии своих откровений доктринам Католической церкви и считала себя послушной дочерью «Святой Церкви».
Категория «мистицизм» как самостоятельное понятие сформировалась значительно позже. Саймон Кричли приводит несколько этапов её эволюции:
- В 1905 году Эвелин Андерхилл в своей влиятельной книге «Мистицизм» дала лаконичное определение: «Опыт в его самой интенсивной форме», где под интенсивностью понимается экстаз.
- Сам термин впервые фиксируется в XVII веке во французском языке как le mystique, обозначая пассивное состояние человека по отношению к откровению. Этот сдвиг совпал с эпохой картезианского рационализма.
- Окончательное оформление в виде отдельной от религии концепции произошло в XVIII–XIX веках.
Исторические корни мистической практики Кричли прослеживает до древних отцов-пустынников в Египте и средневековых монастырских орденов. Святой Бенедикт создал монастыри как своеобразные «островки знаний» посреди хаоса Темных веков, где жизнь была полностью ритуализирована и подчинена труду, чтению и молитве. Именно в этой уединенной, упорядоченной среде у монахов возникали глубокие переживания близости к Богу.
Со временем мистическая практика выплеснулась за монастырские стены. Ключевым этапом, по мнению Кричли, стало движение бегинок во Фландрии и Брабанте (современные Бельгия и Нидерланды) в период зарождения текстильной мануфактуры и формирования буржуазии. Бегинки были так называемыми «полузакрытыми монахинями» — они не изолировались от мира в конвентах, а активно перемещались по промышленным городам, занимаясь трудом и привлекая к себе огромное общественное внимание.
Обобщая феномен, Кричли дает ему базовое определение — это «чувство присутствия Бога». У некоторых авторов оно перерастает в осознание полного слияния с божественным, будь то через фигуру Христа или через природу в рамках пантеистических воззрений. Гость подчеркивает, что подобные переживания близости к сакральному являются константой любой человеческой культуры и религии — от индуизма и ислама до анимизма и практик коренных народов Америки, где эту роль выполняли шаманы. До Нового времени существование человеческих обществ вне религии было практически невозможным.
⚖️ Слияние с Божественным и обвинения в ереси 18:57
Единение с божественным — центральный элемент, приносивший мистикам наибольшие проблемы с ортодоксией. Алекс О'Коннор напоминает о трагической судьбе исламского мистика X века Аль-Халладжа, который в состоянии экстаза воскликнул «Ана аль-Хакк» («Я есмь Истина/Бог»), за что был обвинён в ереси и казнён. Ведущий сопоставляет это с новозаветными словами Иисуса «Я и Отец — одно», за которые иудеи также пытались побить его камнями.
Другим выдающимся примером является Майстер Экхарт, который занимал престижнейший пост магистра теологии в Парижском университете и не был маргинальным безумцем. Его история, изложенная Кричли, включает следующие факты:
- Экхарт изначально писал сухие, но качественные латинские комментарии к Библии без каких-либо претензий на визионерство.
- Его отправили в немецкие земли, в Кёльн, чтобы навести порядок в охваченном брожением регионе, и там он начал читать свои знаменитые проповеди на народном немецком языке.
- В этих текстах содержались крайне радикальные и увлекательные тезисы вроде: «В этом прорыве мне даровано, что я и Бог — одно».
- Архиепископ Кёльна обвинил его в ереси. Экхарта судили в Авиньоне (где тогда находилась альтернативная папская резиденция), он умер до вынесения приговора, но через год после смерти был официально осужден папской буллой.
Кричли связывает этот процесс с масштабной правовой реформой средневековой Католической церкви, подробно описанной историком Томом Холландом в книге «Доминион». Церковь упорядочивала каноническое право и основывала университеты для четкого разграничения дозволенного и недозволенного, что неизбежно приводило к поиску и осуждению еретиков.
При этом концепция обо́жения (теозиса), как отмечает Кричли, воспринимается в разных традициях по-разному. В восточном греческом православии, например, в практике монахов Святой Горы Афон, стремление к деификации считается нормальным и благочестивым путем праведника. Мощная традиция обожения существует в суфизме, тогда как в иудаизме этот вопрос гораздо проблематичнее.
В более поздние века бум подобных заявлений пришелся на США XVII–XIX веков. Кричли упоминает, что одни группы, вроде шейкеров, угасли из-за обета безбрачия, тогда как другие преуспели. Так, основатель мормонизма Джозеф Смит фактически провозгласил божественность для себя и своих последователей, сделав уподобление Богу базовым статусом старейшины церкви. По мнению гостя, вопрос о легитимности самообожения — это главный тектонический разлом в истории христианства.
🌌 Парадокс уничтожения «я» и восточные параллели 26:31
Обращаясь к философии, Саймон Кричли анализирует наследие Уильяма Джеймса, определявшего мистицизм как союз души и Бога. Однако профессор делает важное концептуальное уточнение: формула Джеймса предполагает встречу двух субстанций. В то же время существует гораздо более радикальная христианская традиция, ставящая целью не просто союз, а полное «десоздание», «развоплощение» или «уничтожение» души (самоаннигиляцию), как писала Маргарита Поретанская. Это состояние Кричли называет «единством без различий».
Иллюстрацией этого подхода служит парадоксальная цитата Майстера Экхарта: «Я молю Бога избавить меня от Бога». По объяснению Кричли, Экхарт имел в виду, что ментальный образ Бога как внешней субстанции мешает истинному переживанию. Цель мистика — чтобы Бог перестал быть внешней фигурой, а душа перестала быть обособленной душой, дабы они встретились на некоем «третьем поле», которое Экхарт называл «Божеством» (Gottheit). Гость соглашается с исследователями, которые находят здесь прямые параллели с дзен-буддизмом и эзотерическими учениями индуизма.
Алекс О'Коннор указывает на глубинную связь этих идей с восточной философией, где индивидуальное «я» признается иллюзией, а подлинной реальностью выступает Брахман. Ведущий зачитывает отрывок из раннего молитвенного дневника писательницы Фланнери О'Коннор времен её учебы в колледже, где она сравнивает Бога с полнолунием, а человеческое эго — с тенью Земли, закрывающей этот свет: «Я не знаю Тебя, Боже, потому что я сама стою на пути. Пожалуйста, помоги мне отодвинуть себя в сторону».
Кричли считает эту цитату гениальной и отмечает, что Фланнери О'Коннор меньше всего интересовалась собственной персоной. Из этого рождается фундаментальный парадокс мистицизма:
- Мистики стремятся полностью стереть свое «я», избавиться от эгоистических устремлений и раствориться в божественном.
- Однако именно этот радикальный отказ от себя неизбежно привлекает колоссальное общественное внимание, превращая их в яркие исторические фигуры.
- Кричли называет это «экономикой внимания»: Симона Вейль пыталась «десоздать» себя ради Бога, но сегодня о её жизни пишут оперы и ставят пьесы.
В контексте связи философии и биографии Кричли упоминает книгу Клэр Карлайл «Трансцендентность для начинающих» (основанную на Гиффордовских лекциях), где автор сплетает воедино идеи Бенедикта Спинозы, индуизма, Серена Кьеркегора и писательницы Джордж Элиот. По словам гостя, долгое время в академической философии (как аналитической, так и континентальной) интерес к биографиям мыслителей считался непристойным. Ситуация изменилась лишь в начале 1990-х годов с выходом фундаментальной биографии Людвига Витгенштейна за авторством Рэя Монка, показавшей, что философия может быть неотделима от мучительных поисков праведной жизни.
Автобиографический жанр в ряде европейских языков начался именно с текстов женщин-контемплятивов. Джулиана Нориджская взяла за основу короткий визионерский опыт (12 часов видений во время тяжелой болезни) и превратила его в грандиозную теологическую систему. По мнению Кричли, современный человек ошибочно сводит религию к простому вопросу веры или неверия, упуская огромную концептуальную работу мистиков. Например, Джулиана в своих видениях парадоксальным образом не обнаружила греха, что привело её к полному теологическому переосмыслению истории грехопадения Адама.
🤱 Женское лицо мистицизма: Христос как мать 40:42
Одной из самых примечательных черт мистической традиции, по мнению Алекса О'Коннора, является необычайно высокая концентрация женщин, что уникально для патриархального средневекового христианства и классической мужской философии. Начиная с XI–XII веков в Европе заявляет о себе мощная плеяда писательниц, таких как Хадевейх Антверпенская, Маргарита Поретанская, Джулиана Нориджская и Тереза Авильская.
Саймон Кричли предлагает по-новому взглянуть на проблему философского канона. В то время как женщины были лишены доступа к духовному сану или кафедрам Парижского университета, мистическая традиция оказалась во власти женщин-авторов. Более того, они оказывали прямое влияние на мужчин: доказано, что Майстер Экхарт имел доступ к трактату Маргариты Поретанской о рафинированной любви. При этом авторы-мужчины, такие как Ричард Ролл, под влиянием женского опыта начинали писать о Боге в подчеркнуто уязвимой, феминной и чувственной манере.
Гость приводит пример Генри Сузо (Генриха Сузо), чьи книги «Часы Мудрости» и «Жизнь слуги» были самыми популярными текстами на немецком языке в Позднее Средневековье, уступая лишь «О подражании Христу» Томы Кемпийского. Парадокс Сузо заключался в следующем:
- Его мистический опыт записывала его ученица Эльсбет Штагль, что переворачивало привычную схему, где монах фиксирует речи безумной женщины.
- Сузо описывал собственную ментальную «феминизацию», утверждая, что в моменты экстаза он переживает Христа как женщину.
Центральной богословской идеей Джулианы Нориджской, уходящей корнями к отцам церкви и еврейским писаниям, выступает концепция «Христа-Матери». По словам Кричли, для Джулианы Христос является кормящей матерью, которая взращивает верующих своей кровью из раны на боку.
Гость указывает на важную деталь средневековой иконографии: рана под грудью Христа часто изображалась в форме, визуально напоминающей женские половые органы, что делалось намеренно из-за культурного смешения понятий крови и материнского молока. Исходя из этого, Кричли называет абсурдными современные представления о христианстве как об исключительно «мачистской» религии. Сама доктрина Боговоплощения (Инкарнации) предполагает, что Бог принимает материальную форму через посредничество материнского тела Девы Марии, а значит, на уровне материи Христос феминен.
🗣️ Язык отрицания: апофатическое богословие и «ослепительный мрак» 48:36
Алекс О'Коннор обращает внимание на специфику языка мистиков, выделяя два главных литературных приема: отрицание (негацию) и преувеличение (экзальтацию). Концепция отрицания базируется на идее, что Бог непостижим, превышает человеческое воображение, а значит, о Нем нельзя говорить в утвердительном ключе. Вместо «Бог любящий» приходится использовать термины вроде «безграничный», «безначальный» или «вневременной».
Этот лингвистический метод, известный как апофатическое богословие, берет начало в корпусе текстов Псевдо-Дионисия Ареопагита, созданных в рамках масштабной литературной мистификации. Позже этот подход развил величайший католический метафизик Фома Аквинский, считавший позитивные утверждения о сущности Бога малополезными.
Саймон Кричли цитирует Псевдо-Дионисия, чтобы продемонстрировать суть метода абстрагирования: в отличие от катафатического (утвердительного) пути, спускающегося от общего к частному, апофатический путь восходит от частного к универсальному, совлекая с божественного все покровы ради достижения «незнания» (агнозии), скрытого под всем познаваемым. Цель этого восхождения — созерцание «сверхсущностного мрака», таящегося за любым существующим светом.
Кричли противопоставляет два богословских метода:
- Нисходящие утверждения: Путь рациональной катафатики (характерный для «Суммы теологии» Аквинского), идущий от Бога вниз к ангелам и тварному миру.
- Восходящие отрицания: Путь отсечения языковых определений ради приближения к тому, что принципиально не может быть артикулировано.
По мнению гостя, именно здесь рождается необходимость в художественном преувеличении и оксюморонах. Псевдо-Дионисий использует парадоксальные сочетания: «ослепительный мрак», «лучезарная тишина» или «шепчущий покой». Кричли объясняет, что в данном случае язык намеренно выворачивается наизнанку и уничтожает сам себя, чтобы открыть дверь трансцендентному опыту. Профессор прослеживает эту линию от средневекового трактата «Облако незнания» до поэзии Томаса Стернза Элиота в «Четырех квартетах», где поэт пытается выразить невыразимое через череду отрицаний и аннулирований смыслов. Гость подчеркивает, что эта лингвистическая деструкция — не просто интеллектуальная игра, а движение радикальной, самоотдающей любви.
🧱 Философы перед лицом опыта: от Фомы Аквинского до Паскаля 56:39
Особый интерес для собеседников представляет то, как строгие рациональные философы меняли свои взгляды после столкновения с мистическим опытом. Алекс О'Коннор напоминает хрестоматийный исторический факт: в конце жизни великий схоласт Фома Аквинский пережил глубокое религиозное переживание, после чего наотрез отказался дописывать свою монументальную «Сумму теологии». Мыслитель произнес знаменитые слова о том, что всё написанное им кажется ему «подобным соломе» в сравнении с тем, что ему довелось узреть.
Ведущий указывает на иронию ситуации: согласно официальному догмату Каточеской церкви, принятому позже на Первом Ватиканском соборе (конституция Dei Filius), существование Бога может быть с абсолютной уверенностью познано с помощью естественного света человеческого разума из сотворенных вещей. Тот, кто отрицает познаваемость Бога разумом, подпадает под анафему. И тем не менее, сам Аквинский признал интеллектуальный метод ничтожным перед лицом прямого созерцания.
Саймон Кричли добавляет к этому ряду фигуру Блеза Паскаля — выдающегося геометра, физика и создателя первой системы общественного транспорта, который в 1654 году пережил свою знаменитую «Ночь огня». Паскаль зашил в подкладку своего камзола записку с текстом о том, что он встретил не «Бога философов и ученых», а живого «Бога Авраама, Исаака и Иакова».
Однако Кричли делает важное разграничение и не считает Паскаля мистиком в строгом смысле слова. Профессор объясняет это теологическим контекстом:
- Паскаль принадлежал к янсенизму — строгому католическому течению во Франции XVII века, глубоко укорененному в богословии святого Августина.
- В янсенистской традиции идея какого-либо личного слияния человека с Богом или самообожения считалась кощунственной и еретической.
- Благодать Божья в рамках этого мировоззрения абсолютно неисповедима; человек может лишь уповать на неё, но не способен предпринять никаких действий для её получения.
По словам Кричли, Паскалю близок трагический образ сокрытого Бога (Deus absconditus) и непреодолимой дистанции между Творцом и тварью, что временами импонирует самому профессору гораздо больше, чем «хаотичная телесность» мистицизма.
🎓 Личный бунт профессора Кричли против академизма 1:03:22
В финальной части интервью Алекс О'Коннор переводит разговор на личную позицию своего гостя. Заметив на стене за спиной профессора распятие (которое, как поясняет Кричли, было куплено в Мексике и используется в обрядах соборования), ведущий интересуется, кем считает себя сам исследователь — просто увлеченным теоретиком или практикующим мистиком.
Саймон Кричли признается, что обладает сильной темпераментальной тягой к мистическому типу мышления и никогда не был скептиком по натуре. Он безоговорочно верит поэту Уильяму Блейку, утверждавшему, что тот видел ангелов на дереве в Патни. Профессор объясняет свой интерес к мистикам как многолетний внутренний бунт против профессиональной академической философии, в рамках которой он получал образование. Он с иронией называет это формой «самоненависти», поскольку сам получает зарплату профессора.
Кричли подвергает жесткой критике современный академический ландшафт:
- Догматический секуляризм: В университетской среде религиозность часто до сих пор воспринимается как признак слабоумия или мягкотелости. Профессор считает ошибочным автоматическое приравнивание современности к тотальному атеизму.
- Искусственное деление истории: Философы привыкли разбивать исторический процесс на изолированные аккуратные блоки, из-за чего наследие условного Экхарта списывается в архив как нерелевантный курьез.
- Культ тотальной критики: Последние десять лет в Нью-Йорке, где преподает Кричли, стали кульминацией одержимости критическим мышлением ради самого процесса критики. Гость убежден, что это тупиковый путь, мешающий понять суть изучаемых явлений.
Вместо бесконечного разоблачения Кричли призывает развивать в студентах «щедрость духа» и способность временно приостанавливать неверие при столкновении со странными, контринтуитивными текстами. Его собственный путь к этой теме начался с изучения концепта «мистического анархизма». Позже совместно с коллегой Юджином Такером они запустили экспериментальный университетский курс по мистицизму, приглашая сторонних спикеров. Кричли вспоминает, как был поражен тем, насколько легко и страстно студенты загорались мистическими текстами — этот материал оказался по-настоящему «горючим», в отличие от сухих разборов трактатов Мартина Хайдеггера.
Для тех, кто хочет самостоятельно соприкоснуться с первоисточниками, Саймон Кричли дает две ключевые рекомендации:
- Антология Бернарда Макгинна «Главные тексты христианского мистицизма» (2010), составленная в виде коротких тематических фрагментов разных авторов за 2000 лет.
- Труд Уильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта» (1901), а именно глава, посвященная мистицизму, демонстрирующая образец открытого и непредвзятого философского поиска.
В завершение беседы Кричли рассказывает о визуальном оформлении своей книги, выпущенной в издательстве Profile Books. Его друг и редактор Марк Эллингем помог подобрать редкие архивные иллюстрации и живопись. По задумке автора, эти изображения расположены в тексте не как банальные иллюстрации, а по принципу полифонического контрапункта, дополняя и расширяя интеллектуальные аргументы книги.
